iskander_bel (iskander_bel) wrote,
iskander_bel
iskander_bel

История Страстей Христовых повторяется вновь и вновь в опыте миллионов людей

Оригинал взят у raskolnet в История Страстей Христовых повторяется вновь и вновь в опыте миллионов людей

Сайт Ассоциации Православных Экспертов

www.raskol.net



27 апреля 2013 года гостем телепередачи «Церковь и мир» на телеканале «Россия-24», которую ведет председатель ОВЦС митрополит Волоколамский Иларион, стала известная российская поэтесса и переводчица Ольга Седакова.


<!--break-->



Митрополит Иларион: Здравствуйте, дорогие братья и сестры! Вы смотрите передачу «Церковь и мир». Она выходит в преддверии Страстной седмицы, и сегодня мы поговорим об этом времени церковного года с поэтом, прозаиком и переводчиком Ольгой Седаковой. Здравствуйте, Ольга Александровна!



О.А. Седакова: Здравствуйте, владыка! Церковная поэзия Страстной недели включает в себя великие гимны. И перед светским поэтом, если он знает эти гимны (а все классические русские поэты их знали), стоит очень трудная задача, потому что у светского искусства свой язык. Образцы страстных песнопений задают очень трудную задачу. В русской поэзии — возьмем ли мы XIX столетие, допустим Пушкина, его «Мирскую власть» — или ХХ век: Блока, Пастернака, Маяковского, Ахматову — всюду увидим цитаты из богослужебных гимнов. Уживаются они по-разному. Поэт иногда выдерживает этот строй, иногда цитаты звучат как самые сильные мысли, а все остальное — иллюстративный фон.



Митрополит Иларион: Мы с Вами чуть позже вернемся к русской поэзии. Сначала я бы хотел пояснить нашим телезрителям, что такое Страстная седмица. Это время, когда мы вспоминаем последние дни земной жизни Иисуса Христа. Причем в богослужении воскресают все образы и эпизоды из евангельского рассказа о последних днях земной жизни Спасителя. Православное богослужение, как Вы правильно сказали, всё наполнено поэзией. Но она отличается от поэзии в нашем современном понимании: это византийские гимны, переведенные на церковнославянский язык. При переводе они утратили поэтический ритм, но сохранили всю поэтику образов. Богослужебные тексты — это не какие-то сухие богословские комментарии, а именно поэтическое осмысление всей евангельской истории и, в случае со Страстной седмицей, истории Страстей Христовых. В частности, многие тексты построены в диалоговой форме. Например, это диалог верующего с Иудой, когда первый спрашивает: «Кий тя образ, Иуда, предателя Спасу содела?», то есть каким образом ты, Иуда, сделался предателем Спасителя: неужели Он тебя обидел, неужели не дал того, что дал другим ученикам и так далее. Эти поэтические способы воспроизведения евангельской истории позволяют нам прожить эту историю совершенно по-иному, чем если бы мы просто читали достаточно лаконичный евангельский рассказ.



О.А. Седакова: Владыка, а какое место занимает Лазарева суббота по отношению к Страстной? Это вход в Страстную седмицу?



Митрополит Иларион: Конечно, это вход в Страстную седмицу. Это предвестие Воскресения Христова. Неслучайно чудо воскрешения Лазаря было совершено перед тем, как Господь пошел на страдания. Чтобы уверить людей в истинности Своего воскресения, Христос воскресил Своего друга Лазаря.



О.А. Седакова: Говоря о русских поэтах, писавших о Страстной, мне бы хотелось сосредоточиться на Пастернаке, на его поздних стихах, которые он передал своему герою. Они называются «Стихи Юрия Живаго» и связаны со всем сюжетом романа «Доктор Живаго». И на самом деле, они открывают смысл этого сюжета. Это смысловая сумма того, что происходит в книге. Сердцевиной цикла являются несколько страстных стихотворений, которые составляют внутренний цикл. Там есть и другие евангельские темы — Рождество, Преображение, но все-таки сердцевина — это Страстная седмица и, в особенности, — Гефсиманское борение. Цикл начинается со стихотворения «Гамлет». Но Гамлет здесь понят как образ Христа. Герой Пастернака говорит:



Я люблю твой замысел упрямый

и играть согласен эту роль.

Но сейчас идет иная драма,

и на этот раз меня уволь.



Но это ведь Гефсиманское моление. А последнее стихотворение всего этого цикла так и называется — «Гефсиманский сад», и оно заканчивается торжественным обещанием:



И, как сплавляют по реке плоты,

ко Мне на суд, как баржи каравана,

столетья поплывут из темноты.



Это накануне страстей, но в предвидении всеобщего торжества.



Митрополит Иларион: В цикле стихов о Страстной Пастернак использует не только образ Христа в Гефсиманском саду, но и образ крестного хода, который выходит из храма в Великую пятницу…



О.А. Седакова: Это одно из лучших классических русских стихотворений, которое называется «На Страстной». Здесь Пастернак осуществляет свою мысль о том, что искусство непосредственно связано с повседневной жизнью, и поэтому евангельские события он передает через литургические действа, которые смешиваются с жизнью не только города, но и природы.



И лес раздет и непокрыт,

и на Страстях Христовых,

как строй молящихся, стоит

толпой стволов сосновых.



Можно сказать, что этот стиль близок к экспрессионизму, но Пастернак говорит, на самом деле, совсем не экспрессионистские вещи. Он хотел, чтобы все происходило на открытом воздухе. Это не иконное пространство, а пространство простого, живого, «здешнего» воздуха. И в этом пространстве он произносит одну из важнейших богословских мыслей:



Как будто вышел Человек,

и вынес, и открыл ковчег,

и все до нитки роздал.



Это его мысль о Христе. Это мысль о том, кто следует за Христом, в первую очередь, о художнике, потому что главный его герой — это художник. Кто такой художник? Этот тот, кто все до нитки роздал.



Митрополит Иларион: Я хотел бы поделиться с Вами одним воспоминанием, которое всегда у меня возникает, когда я читаю стихотворение Пастернака «На Страстной». Мне было 18 лет. Я служил в военном оркестре, наша часть располагалась в московском районе Медведково. В Великую пятницу я пришел в храм Покрова Пресвятой Богородицы в том же Медведкове. И был тот самый крестный ход, о котором писал поэт. Я участвовал в нем, надев поверх военной формы стихарь. Представьте себе, когда мы вышли на улицу, небо вдруг потемнело, налетел страшный ветер, и весь крестный ход прошел в состоянии глубокого внутреннего переживания, какого-то внутреннего ужаса. Мне показалось, что это было природное знамение, которое очень соответствовало духу этой страстной службы. Каким контрастным показался потом, спустя два дня, пасхальный крестный ход, когда вся природа ликовала и у всех было совершенно другое настроение!



Православное богослужение охватывает не только внутреннее пространство храма, но иногда вырывается наружу. И пасхальный, и страстной крестный ход имеют, с одной стороны, миссионерское значение – мы выходим на улицу, чтобы засвидетельствовать свою веру. Особенно, конечно, это относится к пасхальному крестному ходу, совершая который, мы свидетельствуем миру о воскресении Христа. С другой стороны, происходит именно то, что так тонко увидел Пастернак, — участие природы, всего окружающего мира в истории Страстей Христовых и в истории Его Воскресения.



Неслучайно в литургической поэзии Православной Церкви, которую Вы, будучи автором словаря трудных церковно-славянских терминов, хорошо знаете, тема весны, духовного воскресения играет не последнюю роль. Сам Христос именуется весной. В одном из песнопений Великой Субботы Божия Матерь обращается к умершему Христу словами: «Весна моя, радость моя». Это удивительное сочетание природы, жизни человека и переживания Страстей Христовых.



О.А. Седакова: Мы говорили о том, что светская поэзия чутка к космической стороне литургической жизни, но она чутка и к стороне исторической, потому что, если мы слушаем только литургические тексты, то замечаем, что они живут как бы в своем собственном пространстве, не будучи напрямую связаны с тем, что происходит. Когда светское искусство обращается к этим сюжетам, оно всегда связано с тем, что происходит в этот момент, — поэтому мы в этом очень глубоком пастернаковском переживании Гефсиманской молитвы чувствуем, какой исторический момент на дворе, чего ждет рассказчик. Он тоже должен решиться на гибель. А эпизоды распятия у Ахматовой — люди читали их, связывая это с гибелью друзей и знакомых.



Митрополит Иларион: История Страстей Христовых — это не просто история, которая когда-то произошла с одним человеком. Это история повторяется вновь и вновь в опыте миллионов людей. Советское время, когда жили и Пастернак, и Ахматова, было временем великой Голгофы, когда тысячи людей восходили на плаху, в том числе просто за то, что они были верующими, за то, что они хотели жить церковной жизнью. Что еще могло поддержать и укрепить человека в такой ситуации, если не вера во Христа и сознание того, что не просто человек, а Сам Бог прошел через этот опыт страданий? Я думаю, в этой поэзии — уже не серебряного века, а эпохи гонений — преломился и опыт самих поэтов, и опыт нашей страны, то есть опыт Голгофы. Для нашей страны этот опыт закончился воскресением, свидетелями и участниками которого мы являемся, и в своих стихах Вы это очень тонко и глубоко показываете.



О.А. Седакова: Спасибо. Я помню, как еще в школьные годы читала ахматовский «Реквием», напечатанный на тонкой бумаге, как тогда обычно бывало самиздатскими текстами. Помню, как увидела там знакомые и вне этого контекста слова:



Хор ангелов великий час восславил,

и небеса расплавились в огне.

Отцу сказал: «Почто меня оставил?»

А Матери: «О, не рыдай Мене…».



Это стало живым словом настоящего. «Не рыдай Мене…» — это просто цитата из литургической поэзии.



Митрополит Иларион: Могу ли я Вас попросить прочитать Ваши стихи, посвященные этой теме?



О. Седакова: Я прочту как раз о Лазаре. «Вокрешение Лазаря»:



Немощная,

совершенно немощная,

как ничто,

которого не касались творящие руки,

руки надежды,

на чей магнит

поднимается росток из чёрной пашни,

поднимается четверодневный Лазарь, перевязанный по рукам и ногам,

в своем судáре загробном,

в сударе мертвее смерти:

ничто,

совершенное ничто,

душа моя! молчи,

пока тебя это не коснулось.



Митрополит Иларион: Спасибо, Ольга Александровна, за Ваши стихи, за то, что Вы пришли на нашу передачу. Я хотел бы и Вам, и себе, и всем нашим телезрителям пожелать, чтобы мы пережили Страстную седмицу так, как это необходимо для того, чтобы наша жизнь изменилась к лучшему. Я жду Страстной седмицы целый год, потому что это необыкновенное время. Это время, когда мы можем, придя в храм, услышать, казалось бы, знакомые истории, песнопения, но каждый раз все это по-новому ложится на наше сердце, на нашу душу. Каждая Страстная седмица по-новому открывает нам и Бога, Который пришел, чтобы прожить нашу человеческую жизнь и умереть вместе с нами для того, чтобы нас воскресить.



Страстная седмица открывает нам и нашу собственную жизнь, и ее смысл. Каждый раз дает по-новому взглянуть на все, что нас окружает. Те стихи, которые Вы привели, стихи Пастернака, в частности, показывают, что сердце человека, которое открыто навстречу Богу, навстречу переживаниям Страстной седмицы, воспринимает окружающий мир совершенно по-другому — не в прозаическом, а именно в поэтическом ключе.



http://www.radonezh.ru/monitoring/18126.html


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments